В 1868 году британский дипломат Алджернон Бертрам Митфорд присутствовал при казни Таки Дзэндзабуро — самурая, которому после инцидента с иностранцами в Кобе приказали совершить сэппуку. Позднее Митфорд подробно описал увиденное, и его рассказ стал одним из тех текстов, через которые Европа вообще представляла себе эту церемонию.
Самое интересное в его свидетельстве — даже не детали казни. Митфорд увидел сэппуку уже почти в конце его официальной истории, когда смерть самурая могла быть окружена свидетелями, установленным порядком действий, помощниками, подготовленным помещением и довольно точным распределением ролей. Это был далеко не тот импульсивный жест проигравшего воина, который обычно первым возникает в воображении.
Собственно, именно здесь и начинается большая часть путаницы. Под одним знакомым словом оказались собраны очень разные ситуации, разделенные столетиями.
Не один ритуал на все времена
Самурай действительно мог добровольно покончить с собой после поражения, при падении замка или перед угрозой попасть в плен. Особенно много таких эпизодов известно из военной истории XII–XVI веков. В такой ситуации решение могло приниматься быстро, а сама смерть едва ли всегда напоминала церемонию с тщательно выстроенной последовательностью действий.
Позднее значение сэппуку изменилось. В эпоху Эдо оно стало в том числе формой смертной казни для представителей самурайского сословия. Человеку уже не обязательно предстояло решать, жить ему или умереть: решение могло быть вынесено сверху. Ему оставляли определенную форму смерти, соответствовавшую его статусу.
Поэтому слово «самоубийство» здесь не всегда удачно. Оно будто предполагает личный выбор, хотя при официальной казни выбор мог быть весьма условным. Осужденный участвовал в собственной смерти, но сам факт смерти уже не обсуждался.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
При этом сама процедура позволяла сохранить то, что общество той эпохи считало внешними признаками достоинства. Человека не просто казнили — ему давали умереть как представителю определенного сословия. Для современного взгляда различие может показаться формальным. Для участников церемонии оно формальным не было.
Даже со словом, которым все это называют, не так просто.
Иногда можно встретить категоричное утверждение, будто «харакири» — неправильное или даже почти неяпонское слово, а употреблять следует исключительно «сэппуку». На деле оба термина связаны с теми же иероглифами — «живот» и «резать»: 腹切り (харакири) и 切腹 (сэппуку). Различаются порядок знаков и чтение.
Харакири построено на японских чтениях и буквально означает разрезание живота. Сэппуку использует китайские чтения и звучит формальнее, поэтому в историческом и церемониальном контексте оно обычно уместнее. Но слово «харакири» от этого не становится выдумкой иностранцев. Оно существует в японском языке, просто у него другой оттенок.
Существовали и другие обозначения самоубийства. Терминология менялась, как менялась и сама практика, хотя задним числом нам гораздо удобнее представить ее чем-то цельным.
В какой-то момент клинок стал важнее как знак
Обычная киношная сцена устроена очень понятно. Самурай садится перед свидетелями, пишет последнее стихотворение, берет короткий клинок, наносит себе рану, а стоящий рядом помощник ждет нужного момента, чтобы закончить начатое.
Историческая практика особенно позднего периода могла быть куда менее буквальной.
Рядом с осужденным находился кайсякунин. Он должен был быстро завершить казнь и не допустить затяжных мучений, паники или потери самообладания. Иногда он действительно ждал, пока человек начнет разрез. Но в других случаях вмешивался почти сразу. Осужденному могли позволить только взять клинок, прикоснуться к нему или обозначить начало действия.
Получается любопытная вещь: самое узнаваемое действие всей церемонии временами могло почти исчезнуть из нее физически, оставаясь при этом совершенно понятным для присутствующих. От человека требовалось показать намерение — дальше вступал кайсякунин.
И чем формальнее становилась процедура, тем заметнее эта условность. Ритуал уже не обязательно требовал, чтобы каждый его элемент был доведен до буквального конца.
Поэтому кайсякунина не совсем правильно представлять как палача, который просто стоит за спиной и ждет сигнала. От него зависело слишком многое. Он должен был следить за состоянием осужденного, выбрать момент, точно нанести удар и не допустить сцены, которая разрушила бы весь тщательно поддерживаемый порядок.
В руководствах и описаниях обсуждалось даже, когда именно допустимо его вмешательство. Иногда после того, как осужденный касался подноса с клинком. Иногда — когда брал оружие. Иногда человеку позволяли начать самому. Универсальной схемы для всех эпох здесь снова не получается.
Есть рассказы о случаях, когда кайсякунин действовал раньше по предварительной договоренности. Осужденный мог опасаться, что не выдержит боли или потеряет самообладание. Со стороны это выглядит почти как нарушение церемонии, но для участников смысл мог быть обратным: помощник не разрушал достоинство человека, а помогал его сохранить.
В этой детали позднее сэппуку, пожалуй, особенно далеко ушло от смерти воина на поле боя. Там решение могло приниматься за минуты, среди общего хаоса. Здесь заранее знали, кто где сидит, кто подает предметы и кто именно завершит казнь.
Причем помощник мог быть не один. В формальной церемонии один человек отвечал за непосредственное завершение казни, другие выполняли вспомогательные обязанности. Кино оставило рядом с осужденным одну фигуру — так сцена читается лучше.
Правила были, но одинаковых церемоний не было
Когда сэппуку проводилось как официальная казнь, учитывали положение осужденного, место, время суток и состав свидетелей. Высокопоставленному самураю могли подготовить помещение в резиденции. В других случаях использовали сад или отдельную комнату.
В описаниях встречаются белые ткани и предметы, связанные с траурной символикой. Если церемония проходила вечером, устраивали освещение. Продумывали место осужденного, положение свидетелей, порядок появления помощников.
По отдельности такие детали создают впечатление чрезвычайно жесткого ритуала, почти церемониального регламента. Но именно здесь особенно легко ошибиться: наличие правил еще не означает, что одно описание можно перенести на все сэппуку вообще.
Между гибелью воина в осажденном замке и официальной казнью самурая XVIII или XIX века лежат не просто разные обстоятельства. Между ними лежат столетия изменений.
К тому же наш образ сэппуку складывался не только из описаний реальных казней. Его формировала и литература.
Японские военные повести любят смерти, которые хорошо запоминаются. Герой получает тяжелую рану, но сохраняет ясность мысли, произносит речь, действует с почти невозможным спокойствием. Для рассказа о совершенном воине это естественная сцена: автор показывает не обычного человека, а образец решимости.
С физиологией литература договаривается хуже.
Такие эпизоды полезны для понимания идеалов эпохи, но довольно рискованны в качестве точного описания того, что человеческое тело способно вынести. Боль, слабость, шок или потеря сознания плохо работают на героический сюжет, поэтому повествование легко отодвигает их в сторону.
То же относится и к знаменитому разрезу живота. Он, безусловно, существовал и в определенных обстоятельствах выполнялся буквально. Но превращать его в обязательный элемент каждой церемонии нельзя. Поздняя практика могла сокращать действие до символического начала, после которого решающую роль уже играл кайсякунин.
Как из разных практик получилась одна сцена
У знакомого нам образа сэппуку нет какой-то одной выдуманной детали. Короткий клинок действительно использовали, рядом мог находиться кайсякунин, предсмертные стихи тоже не литературное изобретение. В описаниях церемоний встречаются белые одежды, белые ткани, заранее подготовленное место. Почти за каждый элемент по отдельности можно зацепиться за исторический источник.
А вот собирать их всякий раз в одну и ту же сцену — уже позднейшая привычка.
Для литературы, театра и особенно кино такая сцена оказалась очень удобной. Не нужно долго объяснять ни положение человека, ни обстоятельства приговора. Достаточно нескольких вещей: сидящий самурай, клинок перед ним, помощник с мечом чуть позади. Зритель считывает происходящее почти сразу. Белая одежда здесь работает не хуже декорации или музыкальной темы — еще ничего не произошло, а смысл сцены уже задан.
Вероятно, поэтому именно этот вариант оказался таким живучим. Он хорошо запоминается и выглядит законченным, тогда как реальная история сэппуку законченности как раз не любит.
Один воин решал умереть, чтобы не попасть в плен. Другому смерть предписывали как наказание. В каких-то случаях человек действительно наносил себе тяжелую рану, в других от него требовалось лишь начать ритуал, после чего действовал кайсякунин. Были и смерти, связанные с политическим протестом или личным решением. Все это сегодня легко оказывается под одним названием, хотя для самих участников обстоятельства были совсем не взаимозаменяемыми.
Даже место меняет картину. Сэппуку во время военного поражения и церемония в подготовленном помещении, где свидетели заранее знают, где им находиться и кто в какой момент должен действовать, похожи прежде всего конечным результатом. Остальное могло различаться весьма сильно.
Поэтому описание Алджернона Митфорда полезно читать с датой на полях — 1868 год. Он присутствовал при конкретной казни конкретного человека, Таки Дзэндзабуро, и записал то, что увидел. Не свод правил на все случаи и не реконструкцию старинного самурайского обычая, а позднюю церемонию своего времени.
Наверное, именно это и труднее всего удержать в голове. Мы знаем сэппуку прежде всего как сцену, а в истории оно существовало как множество ситуаций, которые не обязаны были выглядеть одинаково. Кино просто оставило нам наиболее ясный кадр.
