Когда говорят о конце сёгуната Токугава, обычно называют 1868 год. Дата удобная: начинается Реставрация Мэйдзи, власть переходит к новому правительству, прежний политический порядок рушится буквально на глазах. Но последний сёгун Токугава Ёсинобу вернул свои политические полномочия императорскому двору еще осенью 1867 года. А главное — сама система начала давать трещины гораздо раньше.
К моменту, когда в японские воды пришли западные корабли, сёгунату уже приходилось разбираться с долгами, голодом, недовольством самураев, крестьянскими волнениями и довольно неприятным вопросом: почему военное правительство, которое несколько столетий управляло страной от имени императора, вообще должно продолжать это делать?
Внешнее давление ускорило развязку. Но оно попало не в спокойную и безупречно работающую Японию, а в государство, которое давно пыталось чинить само себя.
Император оставался, власть меняла хозяев
Для начала придется ненадолго уйти далеко назад. Императорская династия никуда не исчезала в эпоху сёгунов, но реальная политическая власть могла находиться совсем не при дворе. В 1192 году Минамото-но Ёритомо получил титул сэйи-тайсёгуна; с его правлением обычно связывают оформление первого устойчивого самурайского правительства — Камакурского бакуфу.
Сам титул сёгуна существовал и раньше. Новым было другое: военная верхушка теперь создала собственную систему управления, способную существовать рядом с императорским двором и фактически распоряжаться большей частью политической власти.
Дальше эта система менялась не раз. Военные режимы сменяли друг друга, центральная власть слабела, отдельные князья усиливались, а XVI век и вовсе прошел под знаком затяжных междоусобиц. Перелом наступил после победы Токугавы Иэясу при Сэкигахаре в 1600 году. Через три года он получил титул сёгуна, и с этого момента власть Токугава стала оформляться уже не как очередное преимущество одной военной коалиции, а как новый политический порядок.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Его центром стал Эдо. Императорский двор оставался в Киото, но решения, определявшие жизнь страны, все чаще исходили именно из резиденции сёгуна.
Токугава удерживали этот порядок больше двух с половиной веков — достаточно долго, чтобы он перестал восприниматься как временная конструкция победителей гражданской войны. За это время выросли поколения людей, для которых власть сёгуна была обычным устройством мира.
И все же задача оставалась той же, что и в начале XVII века: не дать стране снова рассыпаться на враждующие владения. Поэтому мир эпохи Эдо строился не только на отсутствии войн. Его постоянно поддерживали правилами, ограничениями и довольно внимательным наблюдением за теми, кто мог нарушить равновесие.
Закрытая страна, которая не была совсем закрытой
После десятилетий междоусобиц внутренний мир сам по себе был серьезным политическим достижением. Сёгунат контролировал даймё, следил за передвижениями и союзами влиятельных родов, регулировал общественный порядок. Опасность видели не только внутри страны. Европейские торговцы и миссионеры уже успели стать заметной частью жизни некоторых японских областей, а христианство приобрело немало последователей.
Именно религия постепенно превратилась для властей в политический вопрос. Христианские общины были связаны с иностранными миссионерами, а в мире XVII века торговля, вера и экспансия европейских держав слишком часто шли рядом, чтобы сёгунат мог воспринимать их совершенно отдельно.
Поэтому ограничения появились не после какого-то одного события. Миссионеров преследовали еще в начале XVII века, японцам постепенно осложняли выезд за границу, а иностранную торговлю ставили под все более жесткий контроль.
Симабарское восстание 1637–1638 годов скорее подтвердило уже существовавшие опасения. Оно вспыхнуло на полуострове Симабара и островах Амакуса, и среди его участников действительно было много христиан. Но сводить восстание к защите веры было бы слишком просто. Люди поднимались и против тяжелых налогов, долгов, жестокости местной администрации. Религия оказалась частью конфликта, а не единственным его объяснением.
Для сёгуната такие тонкости вряд ли делали ситуацию спокойнее. Восстание пришлось подавлять большой военной силой, и сам факт того, что христианские общины оказались заметно представлены среди мятежников, только усилил недоверие к иностранному влиянию.
После Симабары контроль стал еще жестче. Португальцев окончательно вытеснили из японской торговли, деятельность христианских общин преследовали, европейские контакты свели к очень узким каналам. Голландцам разрешили торговать через Дэдзиму в Нагасаки — небольшой искусственный остров, где их присутствие было удобно контролировать.
Но привычное выражение «Япония закрылась от мира» здесь слегка мешает. Страна не исчезла за стеной. Через Нагасаки продолжалась торговля с голландцами и китайцами, контакты с Кореей шли через Цусиму, свои связи существовали и через Рюкю, и через северные владения Мацумаэ. Вместе с товарами поступали книги, карты, научные сведения.
Дверь не захлопнули. Скорее оставили несколько дверей и приставили к каждой чиновника.
Мир оказался дорогим для воинов
У эпохи Эдо был довольно странный внутренний парадокс. Государственный порядок опирался на самурайское сословие, но чем спокойнее становилась страна, тем меньше она нуждалась в самураях именно как в воинах.
Они никуда не исчезли. Самураи служили чиновниками, управляли владениями, занимались образованием и административной работой. Однако экономика вокруг постепенно становилась сложнее. Росли города, торговля, денежные отношения. Купцы, официально находившиеся сравнительно низко в социальной иерархии, могли располагать капиталом, которого у вполне родовитого самурая просто не было.
Это, пожалуй, одна из самых любопытных трещин токугавского порядка. Статус и деньги все чаще жили отдельной жизнью.
Доход многих вассалов был связан с рисовыми пожалованиями, а расходы давно существовали в денежном мире. Приходилось занимать у торговцев. Долги росли. Самурай мог сохранять два меча, фамилию и формально высокое место в обществе, а заодно считать деньги до следующей выплаты и искать дополнительный заработок — преподаванием или другой подходящей его положению работой.
Купец при этом мог быть его кредитором.
Такое переворачивание привычной иерархии не уничтожало систему само по себе, но постепенно делало ее менее убедительной для тех, на ком она вроде бы стояла.
Конфуцианство помогало сёгунату — и не только ему
Интеллектуальная жизнь эпохи Эдо тоже плохо укладывается в простую схему. Иногда ее описывают так: сёгунат сделал конфуцианство государственной идеологией, образованные японцы прочитали, что следует подчиняться императору, и тем самым сами пришли к мысли о незаконности власти сёгунов. История получилась бы очень стройной. Слишком стройной.
Неоконфуцианская мысль действительно имела большое влияние в эпоху Токугава. Ее представления об иерархии, обязанностях, дисциплине и отношениях между вышестоящим и подчиненным вполне могли работать на укрепление существующего порядка. Сам сёгунат позднее поддерживал определенные школы неоконфуцианства и пытался ограничивать конкурирующие учения.
Одновременно росла образованность, расширялась книжная культура, ученые спорили о прошлом страны и о том, откуда вообще следует выводить японскую традицию.
На этой почве развивалось кокугаку — «национальное учение». Его представители обращались к древним японским текстам, языку, мифологии и синтоистской традиции, стараясь читать их без привычной китайской и буддийской системы понятий.
Особенно большое влияние получили Мотоори Норинага, а позднее Хирата Ацутанэ. Их взгляды не были просто политической программой по ликвидации сёгуната. Но интерес к древней Японии неизбежно возвращал внимание к императорской линии и к вопросу о том, что в японском порядке является первоначальным, а что появилось позднее.
В первой половине XIX века такой вопрос звучал уже иначе, чем столетием раньше.
Сёгунат пытался экономить, запрещать и снова экономить
Было бы ошибкой представлять правительство Токугава неподвижным. Проблемы оно видело и неоднократно пыталось их исправить. Другое дело, что многие лекарства сами вызывали побочные эффекты.
В конце XVIII века одну из крупных попыток предпринял Мацудайра Саданобу. Реформы Кансэй, проводившиеся с 1787 года, должны были привести в порядок финансы и укрепить дисциплину после тяжелых предыдущих лет.
Саданобу требовал бережливости, ограничивал роскошь, пытался поддержать деревню, создать резервы на случай нового голода и облегчить долговое бремя части вассалов сёгуната. Одновременно государство усиливало контроль над образованием и интеллектуальной жизнью. В официальных школах предпочтение отдавалось неоконфуцианству Чжу Си.
Логику реформ понять нетрудно. Если общество стало жить слишком дорого, следует вернуть бережливость. Если старый порядок расшатывается, нужно восстановить дисциплину. Если люди слишком много спорят — определить, какое учение считать правильным.
Работало это хуже, чем выглядело на бумаге.
Экономика Эдо уже зависела от развитой торговли, кредита и городских рынков. Нельзя было одновременно пользоваться всем, что давала коммерческая экономика, и сделать вид, будто купеческое богатство — досадное отклонение от правильного общественного устройства. Самурайские долги тоже не исчезали от одного указа.
Сам Саданобу вскоре покинул высший пост. Но идея вернуть стране устойчивость с помощью суровой экономии еще вернется.
А потом несколько лет подряд не хватало еды
Политическую систему можно долго чинить указами, пока не начинается голод.
С 1833 года Японию охватил тяжелый голод годов Тэмпо. Особенно сильно пострадали северные районы, где холодная погода и неурожаи ударили по сельскому хозяйству. Цены на продовольствие росли, жители деревень уходили в города, увеличивалось число людей, которым просто нечем было себя кормить.
Для правительства это была уже не отвлеченная проблема государственных финансов. Голод видно на улице.
В Осаке в 1837 году произошло событие, которое само по себе не представляло серьезной военной угрозы сёгунату, но выглядело для власти крайне неприятно. Осио Хэйхатиро, бывший чиновник городской администрации и конфуцианский ученый, возмутился тем, как власти и богатые торговцы реагируют на бедствие. Он продал часть своего имущества, пытался помочь голодающим, а затем вместе со сторонниками поднял восстание.
Военным успехом оно не стало. Мятеж подавили очень быстро, значительная часть города пострадала от пожаров.
Но здесь важна фигура самого Осио. Это был не крестьянин из далекой деревни и не разбойник, пришедший извне. Против порядка выступил человек, который прежде служил этому порядку и довольно хорошо представлял, как он устроен.
Для режима подобные эпизоды особенно неприятны. Их можно подавить за день, но сам вопрос никуда не девается: если чиновник восстает из-за неспособности чиновников помочь населению, что-то уже пошло не так.
Последняя большая попытка затянуть гайки
В начале 1840-х годов за очередную перестройку взялся Мидзуно Тадакуни. Реформы Тэмпо снова принесли ограничения роскоши, вмешательство в торговлю, цензуру и попытки вернуть общество к более строгому порядку.
На этот раз раздражение вызвали уже не только требования экономить. В 1843 году правительство попыталось провести особенно чувствительную меру — перераспределить часть земель вокруг Эдо и Осаки, усилив прямой контроль сёгуната над стратегически важными территориями.
Сопротивление оказалось слишком сильным. Владельцы земель не собирались спокойно отдавать их ради административной стройности, а у правительства уже не было той свободы действий, которая позволила бы не обращать внимания на недовольство влиятельных групп. Проект пришлось свернуть, а политическая карьера Мидзуно вскоре пошла вниз.
В этом есть некоторый повтор, и он многое говорит о последних десятилетиях сёгуната. Возникает кризис. Правительство пытается вернуть старую дисциплину. Ограничивает расходы, торговлю, роскошь или идеи. На какое-то время порядок удается подтянуть, но общество уже изменилось сильнее, чем предполагают сами реформы.
Эдо середины XIX века — огромный город. Купеческие сети связывают разные части страны. Самураи зависят от кредита. Образованные люди читают и спорят о происхождении японского государства. Владения даймё имеют собственные интересы и собственные представления о том, как реагировать на кризис.
Просто приказать всей этой конструкции снова стать такой, какой она будто бы была сто лет назад, уже не получалось.
Так почему же сёгунат продержался до 1868 года?
Потому что кризис — еще не падение государства.
Несмотря на голод, долги, восстания и неудачные реформы, система Токугава продолжала работать. Она пережила и Саданобу, и Осио, и реформы Тэмпо. Большинство недовольных вовсе не обязательно мечтали уничтожить сёгунат. Кто-то хотел снижения налогов, кто-то — помощи голодающим, кто-то — восстановления финансов, кто-то спорил об образовании или месте императора. Эти претензии еще предстояло соединить в политическую силу.
И здесь появляется внешнее давление.
В 1853 году в залив Эдо вошла американская эскадра коммодора Мэтью Перри. Обычно именно с «черных кораблей» начинают рассказ о падении сёгуната: пришли иностранцы, вынудили Японию открыться, после чего старый режим рухнул.
Но корабли Перри не создали кризис с нуля. Они вошли в страну, где правительство уже несколько десятилетий пыталось справиться с экономическими и социальными проблемами, где часть самураев была недовольна собственным положением, где княжества имели свои политические амбиции, а вопрос об императорской власти перестал быть исключительно придворной абстракцией.
Теперь к этому добавилась задача, от которой невозможно было отгородиться указом: что делать с государствами, чьи корабли несут гораздо больше пушек, чем аргументов.
И вот здесь история сёгуната действительно начинает двигаться к 1867–1868 годам очень быстро.
Но это уже следующая часть — о «черных кораблях», договорах с иностранными державами, движении сонно дзёи, противостоянии княжеств и о том, почему Токугава Ёсинобу в конце концов решил вернуть политические полномочия императорскому двору. Решение, которое должно было сохранить за Токугава место в новой системе, стало одним из последних актов старой.
