С японским языком многие знакомятся задолго до того, как решают его учить. Названия в играх, реплики из фильмов и аниме, песни, вывески, имена — отдельные слова постепенно становятся узнаваемыми. А потом наступает довольно предсказуемый момент: нескольких знакомых выражений уже недостаточно, и за ними обнаруживается язык, устроенный совсем не так, как русский, английский или большинство других привычных европейцу языков.
Первое впечатление обычно простое: японский очень сложный и очень экзотический. Оба определения не совсем удачны.
Японский — большой живой язык, которым пользуется практически все население Японии и японские сообщества за ее пределами. У него есть литературная норма, просторечие, профессиональная речь, молодежные выражения, региональные варианты, старомодные обороты и модные заимствования. То есть все то, что возникает у языка, на котором люди не только пишут стихи и государственные документы, но спорят дома, разговаривают с начальником и заказывают лапшу.
Необычным он становится скорее в сравнении. И особенно интересно смотреть, где именно привычная европейская логика перестает работать.
Откуда вообще взялся японский
С происхождением японского долго любили связывать довольно смелые гипотезы. Его пытались породнить с корейским, включали вместе с корейским и рядом других языков в так называемую алтайскую семью, искали более дальние связи.
Сегодня положение несколько яснее, хотя окончательной родословной до глубокой древности у нас все равно нет. Японский входит в японическую языковую семью вместе с рюкюскими языками; внутри этой семьи исследователи реконструируют общий праязык. А вот доказанного более дальнего родства, которое позволило бы уверенно присоединить японические языки к какой-нибудь крупной семье вроде индоевропейской, пока нет. Современные исследования поэтому рассматривают Japonic как самостоятельную языковую семью, хотя дискуссии о ее древних связях продолжаются.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Это важное уточнение еще и потому, что японский иногда представляют совершенно одиноким языком. Он не одинок. Просто его ближайшие родственники находятся там же, на японском архипелаге, а некоторые из них сегодня находятся под угрозой исчезновения.
С корейским у японского действительно есть заметные структурные сходства. Например, сказуемое обычно оказывается ближе к концу фразы, используются послелоги и частицы, многое зависит от социального положения собеседников. Но сходство устройства еще не доказывает происхождение от общего предка. Английский и китайский тоже способны совпадать в отдельных чертах, не становясь родственниками.
А потом открываешь обычную японскую страницу
Вот здесь ощущение непривычности уже вполне заслуженное.
В одном японском предложении могут спокойно соседствовать кандзи, хирагана и катакана. Рядом появятся арабские цифры, латинские буквы в названии компании или модели телефона — и никто не считает, что с письменностью произошло что-то странное.
Основу обычного текста составляют три вида знаков. Кандзи, пришедшие из китайской письменной традиции, прежде всего несут лексическое значение. Хирагана часто берет на себя грамматические окончания, частицы и слова, которые по разным причинам пишут без иероглифов. Катакана особенно заметна в иностранных заимствованиях, иностранных именах, звукоподражаниях и некоторых специальных случаях. Латиница, или ромадзи, тоже встречается, но скорее как дополнительный слой — в аббревиатурах, брендах, обозначениях и транслитерации.
Причем японец не переключается мысленно между тремя письменностями так, как человек мог бы переключаться между кириллицей и латиницей. Для него они работают вместе. В одном слове корень может быть написан кандзи, а грамматическое окончание — хираганой. Следующее слово, заимствованное из английского, будет записано катаканой.
Наверное, именно здесь письменный японский впервые показывает свой характер лучше любых рассказов о его «уникальности». Система выглядит перегруженной, пока не начинаешь читать. Потом выясняется, что разные типы знаков еще и помогают глазу разбирать предложение на части.
Есть, правда, цена: иероглифы приходится учить долго.
На слух все сначала кажется легче
После письменности произношение почти успокаивает. В японском сравнительно небольшой набор звуков, нет огромных скоплений согласных, привычных некоторым европейским языкам, а структура слога довольно регулярна. Поэтому первые японские слова часто оказываются неожиданно удобными для произнесения.
Но это спокойствие ненадолго.
Для японского важен ритм, основанный не совсем на слогах в привычном нам понимании, а на более мелких единицах — морах. Долгая гласная занимает больше времени, чем короткая, удвоенная согласная тоже имеет собственную длительность. Изменишь ее — и в некоторых случаях получишь уже другое слово.
Поэтому учащийся довольно быстро обнаруживает, что «примерно правильно» произнести японское слово мало. Нужно еще правильно его выдержать во времени.
Есть и высотный акцент. В стандартном японском различия между словами могут передаваться не силой ударения, как мы привыкли, а изменением высоты тона. При этом акцентные системы отличаются по регионам: Национальный институт японского языка и лингвистики выделяет среди японских диалектов несколько заметно разных типов, а существуют и области без лексического акцентного противопоставления вообще.
Так что японское произношение удобно для начинающего и довольно коварно для того, кто хочет звучать естественно. Эти две вещи отлично уживаются.
Куда делось подлежащее?
Настоящий перелом обычно происходит не с иероглифами и даже не с произношением. Он начинается тогда, когда учащийся пытается строить более длинные фразы.
Японское предложение устроено иначе. Определения обычно стоят перед тем, что они определяют, частицы следуют после слов и групп слов, а сказуемое тяготеет к концу предложения. Но одного правила «глагол ставим в конец» недостаточно. Гораздо важнее другое: японская речь очень охотно оставляет невысказанным то, что уже понятно из ситуации.
Местоимение «я» вовсе не требуется вставлять в каждую фразу о себе. Если из разговора ясно, кто совершает действие, этот участник может вообще не называться. В учебных материалах Japan Foundation это прямо объясняется как обычный принцип: информация, которую можно восстановить из контекста, зачастую просто опускается.
Для носителя языка, где подлежащее хочется определить как можно раньше, сначала возникает странное чувство: кто вообще все это делает?
Японца вопрос может не беспокоить. Он уже знает.
Отсюда становится понятнее и знаменитое японское различие между темой и грамматическим субъектом. Частица wa прежде всего показывает, о чем сейчас идет речь, а вовсе не обязана механически соответствовать русскому именительному падежу. Другие частицы отмечают роли участников и отношения между частями фразы. Они стоят после соответствующих слов — еще одна вещь, которая сначала заставляет мысленно переворачивать предложение.
Через некоторое время переворачивать перестаешь. Вот тогда язык и начинает складываться.
Глаголы здесь в чем-то проще, чем кажется
У японского есть неожиданная особенность: некоторые вещи, способные напугать изучающего европейский язык, здесь отсутствуют.
Глаголу не нужно менять форму в зависимости от того, говорю ли действие я, ты или несколько человек. В языке нет европейской системы грамматического рода. Число существительного тоже очень часто не маркируется специальным окончанием и определяется контекстом, хотя способы подчеркнуть множественность, конечно, существуют.
В системе времени основное грамматическое противопоставление — прошедшая и непрошедшая формы; последняя в зависимости от ситуации может относиться и к настоящему, и к будущему.
Но освободившееся место язык не оставил пустым.
Глагольные формы выражают отрицание, вежливость и ряд других значений. Есть две основные группы прилагательных, которые грамматически ведут себя по-разному. Для счета используются классификаторы: людей, длинные предметы, плоские вещи, небольшие объекты считают не совсем одинаково. И постепенно выясняется, что японская грамматика не столько сложнее привычной, сколько распределяет сложность по другим местам.
С кем вы разговариваете?
Вот здесь учебный японский начинает расходиться с живым особенно заметно.
Одну и ту же мысль можно сформулировать по-разному в зависимости от отношений между говорящими, степени официальности и самой ситуации. Есть обычная и вежливая речь, разветвленная система кэйго, способы повысить статус действий собеседника или, наоборот, скромнее представить собственные действия.
Это не означает, что японец перед каждой фразой вычисляет социальную формулу. Большая часть выбора для носителя автоматична. Но для иностранца она какое-то время автоматической не является.
Поэтому забавный эффект действительно возникает: человек выучил японский для разговоров с друзьями, приезжает в страну, входит в магазин — и слышит там будто немного другой язык. В офисе появляется еще один вариант. В телевизионных новостях — опять другой.
На самом деле язык, конечно, тот же. Меняется регистр.
Причем правила нельзя свести к примитивной лестнице «старший — младший». Исследования японской речи показывают, что выбор форм зависит одновременно от формальности ситуации, отношений между участниками, региона, возраста и других условий; даже использование вежливых и почтительных форм заметно варьируется внутри самой Японии.
Есть и традиционно различавшиеся мужские и женские способы речи — прежде всего в выборе местоимений, конечных частиц и отдельных выражений. Но и здесь реальный язык менее аккуратен, чем таблица из учебника. Возраст, регион и ситуация легко вмешиваются в картину.
Японский вообще не один и тот же по всей Японии
Иностранцу чаще всего преподают общепринятый японский, основой которого стала речь Токио. Это результат стандартизации, особенно активно шедшей в период формирования современного государства начиная с эпохи Мэйдзи. Школа, государственное управление, армия, а позднее массовая пресса, радио и телевидение постепенно распространяли общую норму. Исследования NINJAL прямо называют язык токийского региона основой стандартного японского.
Но за этой нормой никуда не исчезли диалекты.
Японская диалектная карта довольно пестрая: меняются произношение, акцент, грамматические формы, слова, вежливые конструкции. Национальный институт японского языка сегодня поддерживает корпус речи из десятков точек по всем 47 префектурам — разнообразия там хватает даже без попыток искать самые эффектные примеры.
А южнее начинается отдельная история. Рюкюские идиомы, которые в бытовой речи нередко называют «диалектами», с лингвистической точки зрения относятся к самостоятельной ветви японической семьи. Именно здесь особенно хорошо видно, насколько опасно представлять Японию страной с одним языком, который лишь слегка меняет произношение от города к городу.
Заимствования не делают язык бедным
Еще одна странная претензия к японскому возникает из-за огромного числа слов чужого происхождения. Сначала японский на протяжении многих веков заимствовал лексику из китайского, затем в языке появились слова португальского, голландского и других европейских языков, а в новое время особенно заметным источником стал английский.
В современном японском действительно огромен китайско-японский пласт. Западные заимствования тоже бросаются в глаза благодаря катакане. Но само наличие заимствований ничего не говорит о бедности языка. Английский набрал огромную долю словаря из французского и латыни и от этого обычно не считается языком с нехваткой собственных слов.
К тому же с процентами здесь лучше быть осторожнее. Результат сильно меняется в зависимости от того, считаем ли мы словарные статьи или реальные употребления в речи. Например, исследования современных японских корпусов дают для собственно иностранных заимствований заметно меньшую долю в текущих текстах и разговорах, чем популярные утверждения о «20 процентах английских слов».
Заимствованное слово после попадания в японский нередко начинает жить собственной жизнью: меняет произношение, сокращается, получает новое значение или соединяется с другими элементами так, как в языке-источнике никто не говорил.
Через некоторое время происхождение слова остается историей, а само слово становится просто японским.
Так сложен японский или нет?
На этот вопрос хочется ответить чем-нибудь уверенным, но именно уверенность здесь обычно и мешает.
Начать говорить на японском можно сравнительно быстро. В произношении нет непреодолимой стены, базовая грамматика довольно регулярна, глаголы не заставляют запоминать отдельную форму для каждого лица. Уже на раннем этапе можно составлять нормальные фразы и понимать, как они устроены.
Затем появляются иероглифы. Потом естественная скорость речи, опущенные слова, регистры, кэйго, устойчивые обороты, акцент, разница между тем, как выражение выглядит в учебнике и как его действительно скажут в конкретной ситуации. Язык словно несколько раз меняет уровень сложности по мере приближения.
Но, пожалуй, самая непривычная часть находится не в таблицах.
Изучающий постепенно учится не проговаривать то, что собеседник и так понимает; замечать не только значение фразы, но и то, почему она выбрана именно для этого человека; читать предложение, где четыре вида знаков не мешают друг другу, а помогают; терпеливо ждать сказуемого, вместо того чтобы требовать его в начале.
Здесь язык уже трудно отделить от привычек общения.
Поэтому японский не особенно полезно объявлять ни «очень легким», ни «невозможным», ни тем более экзотическим. Просто на первых порах он постоянно предлагает искать информацию не там, где европейский язык приучил ее искать. А потом это перестает казаться странным.
